Сказки дедушки Бабая

Хотите стать нашим автором?

Ну, попробуйте...

Сказочки

Автор: Вампирусий

Дуратино

Глава 1

Давным-давно, в далекой-далекой Хренландии жил один пожилой алкоголик и звали его, словно в насмешку, Папой Карлой, ибо фамилию его была Маркс. Некогда, еще в молодости, что давно уже миновала, служил он наемным плотником, но постепенно разочаровался в сим презренном занятии, подался в столяры, а под конец вообще осел сантехником на санэпидемстанции. В общем, жизнь он прожил долгую, трудовую и, хоть и никому на фиг не нужную, но жизненный опыт кое-какой накопил. И вот, на старости лет задумался он о наследниках. Конечно, кроме пресловутого опыта, трех гаечных ключей и оставшегося от плотнической юности топора, наследовать было, в общем-то нечего, но в бессонных предрассветных сумерках мечталось старику хоть бы и о домашней зверушке. Жить же в подвальной конуре, провонявшейся сантехническими удобствами, почему-то не соглашались даже крысы. И вот однажды пришла ему в голову замечательная идея…

«А чем я, спрашивается, хуже сказочного однофамильца? – спросила его идея. – Вырублю-ка я сам себе буратину…»

Скоро сказка рассказывается и посему кровавые подробности технологического процесса мы, пожалуй, опустим. Когда же дело было сделано, Карло со свежеперевязанной кровоточащей культей отложил топор и критически осмотрел свежевыструганное детище – та же самая идея, критически хмыкнув, заметила: «Что-то у тебя Ктулху какой-то получился…»

«И правда… - расстроился мастер. – Что же, раз так, назову-ка я тебя Дуратино – похож уж больно!..»

И стали они жить-поживать вместе.

Глава 2

Дуратино оказался малым непоседливым и на все пол извилины соответствующим своему имени. Днем и ночью пропадал он на старом индейском кладбище, известном в народе как Поле Дураков, и домой, на улицу св. Эльма, возвращался далеко не всегда. На вопросы обеспокоенного родителя отвечал уклончиво: дескать, во поле его посещает муза, которой и посвящает юный дендроид лирические стихи.

Если бы юный романтик умел писать, а его престарелый отец таки научился читать; то, традиционно порывшись под старой колченогой табуреткой (по бедности игравшей роль собственной комнаты нашего героя), любопытствующий мог бы отыскать использованный клочок бумаги, мелко исписанный поэтической чепухой.

О, почему ты так жесток со мной,
Бездушный мир реальности обрыдлой!?
Никто не знает, как мне больно и обидно
И одиноко под белесою луной.
Я ей пою, но песни без возврата
Стремглав уносятся в пустые небеса.
О, если бы в ответ хотя б слеза
Ко мне с небес вернулася обратно!
Но холодом мои сковало члены,
Она в раю, а я – всего полено…

К счастью, необходимыми навыками предусмотрительный автор своих персонажей обделил и уберег, таким образом, от подобного непотребства.

Глава 3

А однажды Дуратино пропал. Карл, не дождавшись отбрыска ни к утру, ни к вечеру следующего дня; накатив для храбрости и успокоения нервов целую кружку, купленного в кредит у соседки-самогонщицы, натур продукта из опилок, ровно в полночь выдвинулся на поиски. Освещая дорогу несносно чадящим смолистым факелом, грозно матерящимся призраком уголовного сыска метался он среди старых надгробий. Хриплый безнадежный крик «Буратино, бура… тфу, @#$%… Ду-ра-ти-но-о-о!!!» разносился в звенящей ночной тиши.

Гигантские нетопыри дважды пытались спикировать, запустить кривые когти в его беззащитную седую лысину, но оба раза ему удалось отогнать крылатых хищников факельным пламенем. Иногда ему попадались огромные звериные следы, разрытые кем-то могилы, и тогда он на короткое время трезвел, крестился, но, стиснув зубы, продолжал героический поиск.

Неожиданно, над болотом разнесся зловещий волчий вой и сразу вслед за ним загрохотала в небесах надвигающаяся буря. Вдохновленные рассказами о Шерлоке Холмсе и о корабельных крысах, со спины храбреца бежали мурашки. Факел задуло и вырвало из рук шквальным порывам ветра. Неожиданно Карл споткнулся и упал, ткнувшись лицом в кучу окровавленных щепок.

Еще до того, как безжалостная вспышка молнии осветила зловещую картину, он понял…

Глава 4

А на трупе он обнаружил следующую записку:

«Давно не решалась тебе написать. Знаешь, память, бывает, заноет – и лишь ее одну только и слышишь дни напролет. А ночью? Ночи – это вообще самое страшное, чем наказывает нас бог, особенно – если тебе, как мне сейчас, есть что вспоминать…

Да, я не могла забыть тебя все эти годы. Я засыпала и просыпалась с твоим именем. Даже на кухне, борясь с искушением подсыпать крысиного яду своему ненавистному мужу – я вспоминала тебя, и рука моя, дрогнув, опускалась. Я вспоминала лицо, объятья, слова, что ты шептал мне, и цветы с клумбы старой хрычовки Шапокляк, что ты дарил. А как мы гуляли с тобой, стыдливо держась за руки, опасливо озираясь… Как я боялась тогда, что кто-нибудь нарушит наше уединение, растопчет робкое чувство любовной идиллии…

Это потом я, махнув рукой на свое неудавшееся счастье, воспылав ненавистью не только к себе, но даже к объекту моей мертворожденной страсти, ринулась в пучину порока и отвратительных, но таких доступных в тогдашнем моем состоянии, наслаждений. Пыталась забыться в вине – но во вкусе его ощущала лишь вкус парного молока, что пили мы с тобой в безоблачном детстве. Млела в чужих объятьях, но и в них мне виделись робкие юношеские лобзанья моей первой и единственной настоящей любви – и я сжималась в ужасе и омерзении от моего нынешнего состояния.

Да, я вышла замуж за первого попавшегося, родила ему кучу детей, пережила и схоронила весь его выводок и завела следующий. Да, нажила немалое состояние. Но никто и ничто не в силах помочь мне. Даже все мироздание – эта трухлявая обитель муки и скорби – не заставит меня позабыть, как той страшной ночью ты смахнул с серванта мой любимый коралл на подставочке и он рассыпался мириадом хрупчайших осколков…

Окунись же, проклятый, сам в пучину безбрежной боли. Ощути же бесценную потерю на своей собственной бронированной шкуре. И тогда, может быть, ты поймешь, как может страдать нежная ранимая женская душа!..

Целую в лобик. Твоя Клара Цахесаньян»

Глава 5

Горько заплакал старик, но вовремя вспомнил старое индейское предание. По преданию, всякий, захороненный на кладбище ровно в полночь, на третий день после погребения восставал из мертвых и возвращался домой, в семью. К сожалению, по преданию же, сопряжено было таинство реинкарнации также с некоторыми злокачественными изменениями личности, но какая может быть личность у деревянного мальчика?

Прочерчивая во влажной земле глубокие борозды, Карл руками сгреб раздробленные останки неудачливого потомка, прихватив заодно и топор, коим было совершено убийство, и отнес их к одинокому старому вязу. Под корнями корявого чудовища и нашел Дураатино свое временное последнее пристанище.

Три дня Карл беспробудно пил в кредит у давешней самогонщицы. На исходе последнего надергал у кого-то на огороде лука, так как малыш за три дня-то должен был изрядно проголодаться, выклянчил у бабки последний штоф, прибрал у сына под табуреткой и приготовился ждать.

Снова в полночь пробили на площади куранты и лишь затих вдалеке их печальный звон – послышалось тихое пошкрябывание у входной двери. Внезапно плохое предчувствие пронзило его сердце. Он подкрался и попытался взглянуть в глазок. За дверью клубилась непроглядная тьма, слышались стоны и какое-то деревянное поскрипывание.

«Именем Того-Кого-Нельзя-Называть, открывай!» - загрохотал зловещий скрипящий бас и на дверь обрушился град ударов. Рубили топором. В панике Карл попытался спрятаться под кроватью и лишь только упала спасительной пеленой желтая затасканная простыня – дверь рухнула и древовидный сенобит ворвался в комнату. Застыл, принюхиваясь, прислушиваясь.

А потом как заорет: «Чу! Громче! Громче! Громче! Громче!.. - Негодяй! Будет тебе притворяться! Слышу как стучит твое мерзкое сердце!»